Антиглобализм – это гуманизм?![1]
Они никогда не взбунтуются,
пока не станут сознательными,
а сознательными не станут,
пока не взбунтуются.
(Дж. Оруэлл “1984”)
Экономика. Миллиардоцентричное устройство современного общества предполагает выживание исключительно сильнейших и богатейших, игнорируя интересы не только развивающихся стран, но и малых народов. Это связано со стремлением подавить малейшее сопротивление глобальному капитализму, будь то национальное, классовое или культурное сопротивление.
Целые социальные группы, народы и даже страны оказываются выброшенными из социального прогресса: более они представляют интереса для тех, кто берет на себя функцию модератора истории. Неслучайно поэтому социальные конфликты все чаще приобретают характер насилия, терроризма и т. д. Ассимиляция, насильственное включение подобных субъектов в пространство глобального общества основано на вынесении их на периферию, в то время как т. н. страны “золотого миллиарда” оказываются в центре этого миллиардоцентричного пространства.
Чтобы определить, что такое “миллиардоцентричное пространство”, обратимся к термину Фернана Броделя “мир-экономика”. Французский экономист определяет мировую экономику, как “простирающуюся на всю землю; это “рынок всего мира”, который составляет в некотором роде единый рынок”. В то время как “мир-экономика затрагивает всего лишь часть Вселенной, экономически самостоятельный кусок планеты, способный в основном быть самодостаточным, такой, которому его внутренние связи и обмены придают определенное органическое единство”. Только единство такого феномена, как миллиардоцентричное пространство достигается слишком большой ценой. Этот мир-экономика развитых капиталистических стран финансово самодостаточен, самодостаточен до цинизма.
Как и всякий мир-экономика современный глобальный капитализм должен иметь свое вместилище, свои пространственные параметры. “Не существовало мира-экономики без собственного пространства, значимого по нескольким причинам:
1) у этого пространства есть пределы, и очерчивающая его линия придает ему некий смысл подобно тому, как берег характеризует море;
2) оно предполагает наличие некоего центра, служащего к выгоде какого-либо города и какого-либо уже господствовавшего капитализма, какова бы ни была форма последнего;
3) будучи иерархизированным, такое пространство было суммой частных экономик; из них одни бывали бедными, другие – скромными, и одна-единственная в центре мира-экономики оказывалась относительно богатой. Отсюда возникали различные виды неравенства, разность потенциалов, посредством которых и обеспечивалось функционирование всей совокупности”[2].
Таким образом, анализ динамики современного глобального капитализма можно свести к следующим резюмирующим положениям:
1) страны “золотого миллиарда” отделяют себя от стран периферии финансовыми, правовыми, культурными границами. Это своего рода мир-экономика, границы которого, говорит Бродель, располагаются там, где начинается другая экономика того же типа, вдоль некой линии или, вернее, некой зоны, пересекать которую как с той, так и с другой ее стороны бывало выгодно с экономической точки зрения лишь в исключительных случаях, т. е. в случае экономической целесообразности, когда высокоразвитые страны заинтересованы в ускоренном обороте капиталов;
2) в соответствии с логикой власти и финансов (точнее – власти финансов) центр современного капитализма совершенно четко определен – более чем двухсотлетняя экспансия США и особенно геополитическая картина ХХ века явили миру нового на этот раз глобального гегемона;
3) пространство глобального капитализма является результатом чудовищной глобальной биполярности – финансовой. Если совсем недавно главным критерием деления была принадлежность к капиталистическому или социалистическому лагерю или, в крайнем случае, мифический тип производственных отношений, то сегодня глубинной становится дифференциация стран по принципу “бедный–богатый”; это два генеральных полюса современного мира и, вместе с тем, самое уродливое дитя глобализации. Неслучайно, чтобы сохранить себя как центр глобального (в смысле миллиардоцентричности) мира-экономики США стремятся любыми способами сохранить сложившуюся финансовую разницу потенциалов стран.
Власть. Каким образом новые экономические реалии современного общества структурируют властные отношения?
Для обозначения новых стратегий власти в глобальном обществе Тоффлер употребляет термин “прибавочный порядок” (следует обратить внимание на то, что подобная терминология и по сей день остается достаточно популярной трансформируясь от “прибавочного продукта” у Маркса к “прибавочному подавлению” Г. Маркузе до “прибавочного порядка” Тоффлера) – это новая система структурирования власти, которая “навязывается обществу не для его пользы, а исключительно для блага людей, управляющих государством”. Богатство, как и прежде, является источником власти, но наивысшая власть – знание, как этим богатством пользоваться.
Знание становится в немыслимой до настоящего момента степени непосредственным источником и силы, и богатства, и власти. Даже форма насилия трансформируется: на высшем государственном уровне оно становится в определенном смысле информатизированным[3].
Поэтому вполне закономерно, что бюрократия быстро теряет свои позиции, так как медленное принятие решений и многочисленные проволочки не соответствуют требованиям общества, для которого наряду с информацией важнейшей ценностью становится скорость; в развитых экономиках скорость принятия решений становится важным моментом, – констатирует Тоффлер. Скорость отныне становится новым экономическим императивом.
Быстрый рост научно-технических возможностей приводит к отходу от “жизненно важных” ресурсов: то, что было бесценным вчера, сегодня может оказаться бесполезным. Ресурсы востребованы лишь тогда, когда технология делает ее жизненно необходимой. Новая экономическая система стремится выйти из-под диктата традиционных материалов и использовать экономичные (в смысле быстроты доставки и обработки ресурсов) технологии, основанные на принципе “минимум ресурсов – максимум продукции”. В этом случае “власть будет перетекать от производителей простого сырья к тем, кто контролирует “маленькие” количества временно важных веществ, а от них – к тем, кто контролирует знания, необходимые для создания новых ресурсов.
Те страны, с которыми хотя бы немного считались в силу обладания определенными природными ресурсами, вскоре будут окончательно выброшены на свалку истории. Уже сейчас в условиях избытка рабочей силы и недостаточно эффективной деятельности профсоюзов реальная зарплата в экономике “периферии” падает, переводя плоды технического прогресса “периферийной” экономики в экономику “ядра” благодаря низким ценам на предметы потребления. “Периферийная” экономика вынуждена во все более возрастающих масштабах вывозить продукты питания и потребления для финансирования импорта готовых товаров из индустриальных стран. Если развивающиеся страны в абсолютных масштабах получают больше, то относительные размеры их прибыли уменьшаются[4].
Терроризм. Современное человечества находится не в состоянии борьбы классов: конфликт этот глобален и в этом смысле надклассов. Реалии глобализирующегося общества с новой до сих пор невиданной силой актуализируют борьбу как между обществом и государством, так и между беднейшими и богатейшими государствами; это суперпротивостояние сегодня определяет облик человечества. Люди, однажды создавшие государство во избежание взаимного истребления и раз за разом вынужденные отвоевывать свое право у порожденного ими Левиафана, оказались лицом к лицу с deux ex machine нового капитализма – терроризмом.
Если террор давно уже стал приметой XIX и XX веков, то сегодня общество находится в состоянии террористической войны. Ежедневные новостные сводки все больше и больше напоминают военные, сообщая о новых погибших и покалеченных.
Немецкий профессор Х. Хофмайстер говорит: “Террор – это бессилие, а террористическая война – проявление бессилия как силы. […] Террор – это часть нашего жизненного мира, однако отдельные акции еще не есть террористическая война, сколь бы немыслимо и ужасно это ни было в своем действии. Бессилие в роли силы открывает перед террористической войной перспективу планирования, какой еще не знал террор как акция”. Именно бессилие стран и народов перед набирающей обороты глобализацией с четкой дифференциацией (социальная, культурная, этническая) “норма–патология” по миллиардоцентричному принципу становится главной причиной всплеска террора.
Как верно подметил С. Кара-Мурза, объектом терроризма являются не те, кто стал жертвой, а те, кто остался жив. Его цель – не убийство, а устрашение и деморализация живых. Жертвы – инструмент, убийство – метод. В современном обществе терроризм стал не просто способом достижения политических целей: он – в некотором смысле – стал большим. Терроризм – это способ манифестации в тех условиях, когда другие способы оказываются бессильными перед стратегиями глобальной либерально-демократической цензуры. И в этих условиях общество готово записать в разряд террористов всех, кто не согласен с “глобальной стабилизацией”: одни становятся террористами мысли, другие – террористами действия. Любой несогласный, а тем более – выражающий свое несогласие публично имеет все шансы испытать на себе прелести дивного глобального мира, тоталитарного режима новой формации и новых возможностей.
Вместе с тем терроризм приобретает тот характер, который он никогда не имел до того – характер внеидеологический. Так террор “ХАМАС” или “Бригад мучеников Аль-Аксы” – уже намного шире, чем терроризм исламский. В современном обществе он стал своего рода ответом на вызов, который История бросила Цивилизации, и если развитые капиталистические страны видят ответ в “течении по реке глобализации”, то государства периферии – в террористическом сопротивлении.
Да, терроризм аморален. Но разве сама глобализация не устанавливает новые внеморальные нормы этики, обрекая периферийные этносы вырабатывать свою террористическую мораль, мораль “Калашникова” и гексогена.
Жан Бодрийяр в работе “Дух терроризма”, рассуждая a la postmodernit о террористических вызовах Системе, приходит к выводу, что жестокость власти оборачивается против нее самой, так как террористические акты дают увеличенное зеркальное отражение самой власти, и представляют собой модель символической жестокости, которая запрещена в системе. Суть размышлений философа сводится к тому, что террористы десакрализуют власть, прибегая к запрещенным действиям, тем, на которые имеет право лишь она сама: террористы ассимилируют все достижения современной глобализации, не меняя курса на разрушение.
Государство. Из борьбы с очередной чумой (терроризмом) проистекает целый ряд следствий, важнейшим из которых является терроризация самой государственной власти: из политической (здесь подразумевается веберовский легальный тип господства, который должен быть – именно “должен”, потому что приходится склоняться к мысли, что правота Вебера ограничивается возможностями трансформации капитализма – характерен для капиталистического типа хозяйствования) она становится террористической. Специфика террористической государственной власти в современном обществе заключается не в превращении властной машины в простую череду примитивных репрессивных мер, основанных на грубом прямом насилии, не имеющем никакой внутренней логики. Напротив, в критической ситуации угрозы миру и стабильности со стороны “мирового терроризма”, в ситуации “бегства от свободы” создается система управления, структурный ансамбль которой базируется на “временных мерах по борьбе с…”. Причем в отличие от прямого насилия под борьбу государства за свое существование и существование находящихся в опасности граждан подводится изощренный правовой, политический и информационный фундамент. В результате, меры оправданного насилия видятся гражданам чем-то временным, преходящим, хотя они забывают, что, например, Израиль с самого своего основания существует в условиях “временных мер, положений и т. д.”.
Революция. В эпоху тотального спектакля симулякры выступают заместителями реальности, границы между реальным и иллюзорным стираются. На практике это оборачивается диктатом не реальности, а сформированных посредством информационно-театральных технологий представлений.
Информатизация насилия в глобальном социуме бросает вызов всем сферам социального бытия. Это вызов не только для определенной социальной или этнической группы: это вызов планетарный, направленный всему человечеству самой Историей.
Реальность революции, близость которой время от времени провозглашается очередной плеядой последователей Маркса, уже успела превратиться в своего рода imago – воображаемое. Смысл данного термина можно прояснить через серию суггестивных оппозиций:
– портрет в противоположность самой личности;
– видимость в противоположность реальности;
– сравнение в противоположность вещи самой по себе[5].
Лакан определяет Imago как такой “образ”, который является 1) идеальным, то есть совершенным, завершенным, статуарным, целостным, простым и правильным, 2) иллюзорным – “воображаемым”, 3) формативным, способным существенно влиять на образование формы личности и поведения (принятие на себя внешнего образа посредством визуального контакта описывается Лаканом посредством механизма “гомеоморфной идентификации”), 4) отчужденным, радикально внешним “зазеркальным” по отношению к индивиду.
Что же такое воображаемое? Казалось бы все ясно. Это нечто относящееся к воображению – в очень точном смысле именно отношения, когда воображение и воображаемое состоят во взаимосвязи таким образом, что без воображения нет воображаемого, поскольку воображению свойственно воображать что-то из воображаемого. Именно в этом смысле Сартр пишет в “Воображаемом”: “Эта работа имеет целью описать великую “дереализующую” функцию сознания или “воображения” и … воображаемого”[6]. Здесь уместно вспомнить пьесу Г. Горина “Тот самый Мюнхгаузен”:
“Рамкопф. Поздравляю вас, барон!
Мюнхгаузен. С чем?
Рамкопф. С успешным возвращением с Луны.
Мюнхгаузен. Я не был на Луне.
Рамкопф. Как это – не был, когда есть решение, что был?.. Сейчас прозвучит залп, его услышат в городе...
Это значит: вы слетали и вернулись... Завтра об этом сообщат газеты. Да мы все свидетели.
Марта. Это неправда.
Баронесса. Боже, какой примитив! Нет, сударыня, на этот раз я не уступлю. Если у вас не хватает воображения,
то соображать надо. Мой муж летал! Летал!”
Вспомним Славоя Жижека, который тщательно прописывает, “When? Why? How?” идеология дополняет действительность. Действительность всегда испытывает дефицит самой себя: когда не хватает соображения, на смену ему приходит воображение. В этой связи абсурдность лозунгов майского Парижа 1968 года становится очевидной: “Вся власть воображению” превратилось во “Вся власть воображаемому”. Неслучайно, что постмодернисты отрицают даже “великую антитоталитарную функцию смеха”. Их пессимизм, которому еще с трудом, но противопоставляют оптимистические интенции, более чем оправдан: “более”, потому что наступившая эпоха – это эпоха пост-пессимизма (какой бы апокалиптический прогноз ни был дан, будет еще хуже).
И нам уже совсем не смешно, когда Жижек вместо возврата к Марксу призывает к реанимации Ленина, как некоего мистического существа, двуликого Януса, с одной стороны, укорененного в революции как теоретическом марксистском конструкте, с другой – всегда бывшего сторонником Realpolitik и в этом обнажающего свою ризоматически-грибную сущность (вспомним авангардистский концепт Сергея Курехина “Ленин – гриб”).
Почему же все-таки Ленин оказался актуальнее Маркса. Разработчик научного коммунизма был – многие со мной, возможно, не согласятся – типичным порождением эпохи Просвещения. Но “в посткоммунистическом мире, где разрушение Советского государства ознаменовало собой период сдвигов и потрясений, коллапс просвещенческой идеологии марксизма закончился не глобализацией, распространением на весь мир институтов западного гражданского общества, как полагали праздновавшие победу западные либералы и консерваторы, а возвратом к докоммунистическим традициям [авт. – в стиле Realpolitik] исторической вражды и ко всем проявлениям анархии и тирании”[7].
Гуманизм[8]. Антиглобалистское (альтерглобалистское) движение, захватившее во второй половине 90-х, прежде всего, развитые страны, дало основание полагать, что теперь, несмотря на безальтернативный тезис Ф. Фукуямы о “конце истории”, “другой мир [все-таки] возможен”. Иными словами, альтерглобалисты поймали в свои паруса ветер истории”. Но “хватит ли у нас сил и умения, чтобы этот ветер не потерять, чтобы не только устоять под его напором, но и сделать наш корабль достаточно прочным, команду – единой, рулевых – умелыми, а штурманов – способными проложить верный курс, – на эти вопросы ответы дает история”[9]. Происходящее оценивается современными продолжателями критической теории [капиталистического] общества, как неизбежное доказательство правоты Маркса о том, что капитализм будет стремится к своему пределу, к тотальному рынку, тотальной капитализации, и противопоставляют неолиберальной идеологии этико-социальный императив “Мир – не товар!” Хотя очевидно (и эта очевидность представляется отнюдь не со знаком “+”) и вполне закономерно, что мир и есть товар, антиглобалисты пытаются преодолеть социальную тупиковость неолиберальной модели общественного развития.
В этом антиглобалистское движение, несомненно, “подогревает” гуманистический заряд марксовской теории, – с этим не поспоришь. Однако, дублируя мысль Жижека, следует констатировть, что критический и гуманистический потенциал марксистской левизны очень органично встроился в капиталистическую структуру общества эпохи постмодерна. Впрочем, сам Антиглобализм не является движением с чисто марксистским лицом, во-первых, в силу своей классово-идеологической пестроты и, во-вторых, потому, что вся ситуация представляется тщательно скоординированной революционной (хотя в значительной мере и не настолько радикальной) алхимией с философским камнем в виде серии лозунгов от уже упомянутого “Мир – не товар!” до привычного для российских левых “Капитализм – дерьмо!” В данном контексте антиглобалистское движение представляется в лучшем случае, по выражению Ленина, черновой работой, которую еще предстоит совершить. Поэтому, “если сегодня кто-то следует призывам, он не действует в пустом пространстве, это будет действие в рамках господствующих идеологических координат: те, кто действительно хотят сделать что-то, чтобы помочь людям, будут вовлечены в деятельность организаций вроде “Врачей без границ”, “Гринпис”, феминистских и антирасистских кампаний [или, по крайней мере, умеренных антиглобалистских организаций], которые не только допускаются, но и приветствуются средствами массовой информации, даже если они касаются экономической сферы; к ним терпимо относятся и оказывают им поддержку до тех пор, пока они не подходят слишком близко к определенной границе”[10].
В этом свете ненависть к глобализации, практикуемая современными левыми интеллектуалами, сродни либеральной демагогии о правах меньшинств, необходимости помощи голодающим, насилии в семье и насилии политическом: “Давайте больше говорить об этом, чтобы изменилось как можно меньше”. Таким образом, под нож постмодернизма идет любой дискурс, так или иначе завязанный на почве гуманистических ценностей.
Кроме того, антиглобализм стал приобретать не просто модность, но и некоторую респектабельность: он стал сродни адаптированному постмодернизму, под вывеской которого “можно не только ставить спектакли и писать стихи, но и печь блины, носить экстравагантные костюмы, заниматься любовью и ссориться, а также зачислять себе в предшественники любых понравившихся авторов из пантеона мировой культуры”[11]. Можно, уподобившись Сартру, жаловавшемуся на то, что слово “экзистенциализм” приобрело такой широкий и пространный смысл, что в сущности, уже ничего ровным счетом не означает, посетовать, что то же самое случилось и с “антиглобализмом”
Возвращаясь к теме, затронутой выше (“студенческая революция” мая 1968 г.), следует зафиксировать тот факт, что события, о которых идет речь, стали отправной точкой формирования постмодернистского мировоззрения. Как результат, отказ от революционных стратегий преобразования общества – возобладал имплицитный тезис о том, что в обществе постмодерна не может быть революций: оно, подобно раковой опухоли, поглощает здоровые клетки социальной критики, производя-симулируя ее в адаптированном безвредном для себя виде.
В мире постмодерна “субъекты больше не верят, но за них верят сами вещи”[12]. В нашем случае за субъектов верят такие классические понятия порожденные Просвещением, как свобода, плюрализм, многопартийность, гражданское общество, разделение властей, то есть весь набор либеральных демократических ценностей, которые определяют идеологический облик капитализма, по крайней мере, до сих пор определяли.
Неслучайно Жижек обращается к лакановскому примеру с хором в древнегреческой трагедии. Зрители, приходящие в театр, уставшие и не отрешенные от повседневных забот, не могут целиком отдаться переживанию происходящего на сцене. Вместо них переживает – страх, сострадание, горе – хор.
Антиглобалистское движение в современном обществе как раз и представляет такой хор: в то время как подавляющее большинство граждан развитых стран наслаждаются благами неолиберальной модели, они страдают – они переживают за обездоленные третьи страны, за разлагающую политику МВФ и ВТО, за самих себя – как Жозе Бове, который так и не смог привить всему миру любовь к многообразию французских сыров (Таким образом, он превращает бедствия глобализации в реализацию личного космополитического проекта.), – и, наконец, за самих преуспевающих граждан “золотого миллиарда”, которые, к величайшему сожалению антиглобалистов, не могут осознать всю опасность неолиберального дивного мира и опасности фаст-фудизации.
Уместно вспомнить слова Лакана о студенческой революции 1968 г.: “Будучи истериками, вы нуждаетесь в господине. Вы его получите!”[13] Каким будет этот новый Господин, суждено ответить Истории, которая, вопреки неолиберальному пророку Ф. Фукуяме, так и не может закончиться.
--------------------------------------------------------------------------------
[1] От автора. Когда ваш покорный слуга только начинал писать эту статью, название не излучало никаких сомнений или неопределенности. Поэтому некая неравномерность и непоследовательность текста объясняется исключительно тем, что в нем заключена значительная доля переосмысления рассматриваемых проблем в процессе работы, поэтому правильнее всего расценивать данный текст как хаотичную рефлексию по поводу современных проблем общества в целом, а также экономики, политики и власти, идеологии и т. д. Заканчиваю я написание статьи с легким осадком в душе, который, наверное, является следствием химической реакции, основанной на взаимодействии модного ныне словенского философа Славоя Жижека и незримой работы мысли, все пути которой я вряд ли в состоянии уловить.
[2] Бродель Ф. Время мира. М., 1992
[3] Тоффлер Э. Метаморфозы власти. М., 2002
[4] Павлов Ю.М., Смирнов А.И. Социальное пространство мира на рубеже третьего тысячелетия // Вестник Российского университета дружбы народов. – Cерия: Политология. – 1999. – № 1. – С. 82–93.
[5] Федье Ф Воображаемое// Везен Ф. Философия французская и философия немецкая; Федье Ф. Воображаемое. Власть. М., 2002. С. 50
[6] Sartre J.-P. L`imaginaire. Psychologie phenomenologique de l`imagination. P.: 1940. P. 11 Цит по: Федье Ф Воображаемое// Везен Ф. Философия французская и философия немецкая; Федье Ф. Воображаемое. Власть. М., 2002. С. 37
[7] Грей Дж. Поминки по Просвещению: политика и культура на закате современности. М., 2003. С. 280-281
[8] Я думаю что опечатка, которая первоначально имела место в этом слове (вместо “гуманизм” – “туманизм”), не была случайностью: слишком туманный и неопределенный смысл приобрел данный термин в последнее время. Слишком очевидным представляется “нищета” таких понятий, как милосердие, общечеловеческие ценности, прогресс, человечность и др. В этом отношении вопрос о гуманизме, если вообще его стоит поднимать, должен быть настолько коренным образом переосмыслен, насколько Хайдеггер переосмыслил основной вопрос философии. И тем не менее…
[9] Бузгалин А. Альтерглобализм: к теории феномена// Альтерглобализм: теория и практика “антиглобалистского движения. М., 2003. С. 31
[10] Жижек С. Тринадцать опытов о Ленине. М., 2003. С. 21
[11] Вайнштейн О. Б. Постмодернизм: история или язык? // Постмодернизм и культура: материалы "круглого стола" // Вопросы философии. М., 1993. №3. С. 3 – 7
[12] Жижек С. Возвышенный объект идеологии. М., 1999. С. 41
[13] Цит. по: Жижек С. Ирак: История про чайник. М., 2004. С. 159
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}